Для поиска темы - пользуйтесь СИСТЕМОЙ ПОИСКА


Стоимость дипломной работы


Home Материалы для работы В.Н. Дариенко, д.и.н., профессор ПРЕЗИДЕНТ ГАИМК В ССЫЛКЕ

В.Н. Дариенко, д.и.н., профессор ПРЕЗИДЕНТ ГАИМК В ССЫЛКЕ
загрузка...
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

В.Н.  Дариенко, д.и.н., профессор

ПРЕЗИДЕНТ ГАИМК В ССЫЛКЕ

(заметки к биографии основателя советской папирологии)

Впервые я, шестиклассник, увидел  его идущим  по длинному коридору нашей,  к тому времени уже не казалонской, а  полуказалонской школы. Шел Отто Оскарович со стороны учительской комнаты. Мы, шумные пацаны-голодранцы,  враз  притормозили  шалопутный бег, с  чехардой и поддавками, которыми так красна большая школьная перемена. Ещё бы - навстречу шел не какой-нибудь наш злой и люто ненавидимый историк Цезарь Вольпович, а «тот самый  профессор Крюгер». Таинственный слушок давно ходил: «И у нас историю будет читать ссыльный профессор из Ленинграда». Старшеклассники восторгались: «Не по книжке расска-зывает. Заслушаешься!».
Не знаю, каково было внутренне ощущение других пацанов. У деревенских не принято делиться эмоциями. Но я был удивлён. Навстречу энергично двигался, да-да, не шел, а именно двигался,  большой, грузный человек. Прошло более полувека, но даже и теперь мне не нужно  напрягать память, настолько рельефно  и неизгладимо отпечатались в ней черты  этого необыкновенного человека.  Огромный сократовский лоб, крупный нос, живые открытые глаза чуткого художника или поэта, полные  щёки и подбородок. Он был несколько возбуждённым от чрезмерной  усталости – учебная нагрузка пятьдесят два аудиторных часа в неделю. Это стандартная норма на трёх учителей, что ушли на фронт. Лицо профессора выражало какую-то детскую радость мироощущения. Он  выразительно откусывал большие куски огромного деревенского пирожка,  аппетитно жевал и  весело всматривался в нас.
Поверьте моей памяти. Да и как ей было не отпечатать  именно то, первое, впечатление, если ко всем прочим неожиданностям я впервые увидел совершенно недопустимое по деревенской этике – учитель, да ещё ленинградский профессор, жуёт пирожок не за столом, а прохаживаясь по коридору.  В нашем селе мужик с куском хлеба  из дому  не выходил, и нас, пацанов, за это журили.
С того дня я больше Отто Оскаровича не видел. Не видел много лет. Куда он исчез – никто не знал. И говорить об этом не решались. Прошёл более важный зловещий слух: арестовали лучшего десятиклассника. Круглый отличник! И ещё двоих арестовали. Друзей отличника, восьмиклассников. Говорят - «враги народа».  «Группа!»
О том, что в стране полно хорошо  замаскировавшихся врагов народа, мы знали давно. Не только из газет, радио и рассказов наших учителей. Я сам, как и мои одноклассники из Раевской начальной школы, не раз, сидя с учебником  истории на голозадой деревенской печи,  прежде чем приступить к зубрёжке очередного параграфа, тщательно вымарывал химическим карандашом портреты маршалов Советского Союза  А.И.Егорова, М.Н.Тухачевского, В.К.Блюхера. Чтобы на другой день показать  учителям, как мы это тщательно сделали. Наше старание до похвалы не дотягивало. Всякий раз учителя оставались недовольны. Рекомендовалось вырезать «маранину» ножницами или ножом -  от портретов презренных врагов народа не должно оставаться даже следа.
Мне было жалко учебник: на противоположной странице текст вырезался, и страница выглядела неряшливо. Но портреты мы, питомцы начальной школы, вымарывали  с азартом, с увлечённостью. Ещё бы, ты «простой деревенский школьник», почти физически приобщаешься к такому действительно серьёзному делу взрослых, как справедливое воздаяние врагам по заслугам.  А враги непрерывно вставали на нашем светлом пути в коммунистическое будущее.
Более того. Мы гордились ещё и тем, что взрослые доверяют нам шагать в их боевых рядах борцов за победу мировой революции на всех континентах. На наших потрёпанных рубашках, с постоянными заплатами на локтях, гордо красовался блестящий значок с бронзовой аббревиатурой «Член МОПР». Помните, наставляли учителя, что, исправно уплачивая членские взносы в пользу МОПРа, вы защищаете трудящихся порабощённых стран от белого террора, помогаете жертвам мирового империализма и их голодающим семьям, помогаете страдающим политэмигрантам и их несчастным детям. И мы исправно несли в школу свои, бог весть, откуда добытые двадцать копеек.
А ещё одно занятие по части воспитания революционной бдительности было для ребятни, действительно увлекательным. И не просто увлекательным, но эмоционально куда более насыщенным, чем нынешнее разгадывание самых заумных кроссвордов. В иллюстрациях учебника по истории для начальной школы мы по подсказке взрослых обнаружили в  складках одежд участников восстания Болотникова запрятанные буквочки. При внимательном разглядывании из притаившихся буковок складывались враждебные лозунги: призывы к свержению Советской власти, к свержению правящей большевистской партии.
Особенно изощрялся затаившийся враг в иллюстрациях на обложках новеньких школьных тетрадей. Помню, нас привела в  изумление, буквально потрясла,  изобретательность художника, изобразившего на передней странице обложки прощание киевского князя Олега со своим боевым конём. В ниспадающей почти до земли роскошной конской гриве, в инкрустациях дорогого седла, в складках княжеских сапог неизвестному врагу-художнику удалось замаскировать сразу несколько контрреволюционных призывов. Я как сейчас вижу в замысловатом рисунке роскошного седла затаившуюся зловещую фразу: «Долой СССР». По гриве сверху вниз пряталось ещё одно слово «Долой». А в складках княжеских сапог, хитренько так, попрёк стопы, - аббревиатура «ВКП (б)».
Иногда мы  по несколько дней кряду изучали иллюстрации на только что полученных тетрадях и оставались очень раздосадованными, что ничего не обнаружили. Конечно, враг хитрее нас,  оставались в убеждении юные криминалисты.
И, тем не менее, арест наших школьных товарищей, одного десятиклассника и двоих восьмиклассников,  поверг всех в недоумение. Одно дело враги народа там, в далекой Москве, почти таинственной столице. И хитрые художники живут именно в Москве. Там всё может водиться, прикидывал каждый. Но тут у нас, среди нас, простых пацанов?  Что у нас может быть враждебного к Советской власти, которую мы все любим и которой мы все искренне гордимся?  Мы можем друг другу так, почти ни из чего, из озорства влупить от души снежком или ещё что-нибудь в этом роде.  Но чтобы формировать политическую группу, что-то там распространять – извините, дураков нет: не пацанское это дело. А главное, какая нужда? Но тогда откуда же это у нашего круглого отличника из десятого класса и двоих восьмиклассников? Было над чем призадуматься!
После мучительных поисков причин столь странного явления неожиданно обратили внимание на очевидное совпадение событий. Оказалось, ссыльный профессор вел историю именно в тех классах, в которых произведены аресты. Вот тебе и «Заслушаешься!».  Официальных бесед с нами по событию никто не проводил. Но именно от этого слухи об исчезновении учеников и учителя в одно и то же время становились ещё тревожнее и зловещее. Вот он, наглядный урок того, к чему ведёт «потеря революционной бдительности».
Откуда нам было знать мудрое  предупреждение историка древности, что из всех чувствований слухи особенно приводят душу в замешательство, скорее всех других возбуждают в ней страсти и лишают её способности к здравому рассуждению. Вот мы и рассудили: жаль, конечно, хлопцев – восьмиклашек, они ещё сопливые, чтобы лезть в политику. А отличнику-десятикласснику пора было самому соображать, а не попадаться на удочку. А без профессоров-историков жили и дальше обойдёмся.
Однако своего историка Цезаря Вольфовича мы продолжали ненавидеть люто. И было за что. Высоченный и прямой, как осиновая жердь, с короткой как у Керенского стрижкой, он размашистым шагом входил в класс с длиннющей указкой. Ею он никогда  не пользовался - карт не было. Наносил хлёсткий удар указкой по столу, садился за стол правым боком к нам. «Пишите: Первая Пуническая война».  Сопя от усердия, мы пытались писать. Темп диктовки не позволял этого делать. Вначале бывало кто-нибудь робко подавал умоляющий голосок: « Цезарь Вольфович, я отстал...».
-«Снимай ботинки и догоняй», -  диктовка продолжалась в том же темпе. От начала диктовки и до звонка наш Цезарь ни разу  не менял позу. Не поднимал глаз  ни на того, кто осмелился подать голос, ни на класс в целом. Более месяца  диктовал он нам события   трёх  Пунических войн. Порою начинало казаться, что в самом их названии содержится что-то нехорошо пахнущее. Но кто с кем и из-за чего воевал, так никто понять и не смог.
Вскоре до руководства школы, видимо, дошло, что у человека насильно доставленного в Казахстанскую  Казалонию из занятой Красной Армией Польши, не может быть ни любви к советским школьникам, ни к древней истории, которой он никогда профессионально  не занимался. В скобках пора пояснить, что казалонцами в вольных сёлах называли всех переселенцев. Официально   полагалось видеть в них людей очень низких, способных на самые тяжкие уголовные преступления.
Горше вышел конфуз с прелестной панночкой из депортированных. Ей поручили преподавать у нас русский язык вместо ушедшего на фронт доброго и мягкого Вениамина Валериановича. Молоденькая,  стройная, необыкновенно красивая, да к тому же ещё изящно одетая, она, тем не менее, не избежала школьного прозвища. Но мы свою «Птичку» полюбили. Шалопаев и неугомонных озорников,  не только очаровывала её легкая, полная  непередаваемой девичьей грации походка, но и то, с каким уважением, с какой материнской чуткостью она заботилась, чтобы мы учились. Мы откровенно любовались ею, когда она летела после звонка в наш класс. Проходя между рядами парт, «Наша Птичка» с ласковой улыбкой заглядывала  в тетради, поправляла наши ошибки, и каждому из нас приятно было её приближение.
Но не зря говорят, что есть тысяча способов быть очень дурным человеком. На задней парте сидел верзила Иван, сын человека весьма влиятельного в Казалонии (фамилию я помню, но опускаю). Лет семнадцати, он с трудом влезал в парту шестиклассника и страшно мучился от безделья. Только нежелание работать, а тем более попасть на фронт заставляло его страдать шесть уроков от звонка до звонка. Коротая время,  он каждый день начинал какой-нибудь урок с того, что делало его дыхание прерывистым, а к концу усердия он начинал сопеть так, что многие догадывались, что происходит под его партой. Но, опасаясь тяжеленного, как кузнечная кувалда кулака, выдавать учителям занятия Ивана никому и в голову не могло прийти. На одном из таких уроков вдруг раздается: «Птычка», а ну подывысь, шо я тут напысав!» Наклонившись над партой Ивана и увидев, наша всеми любимая «Птичка» побледнела, покачнулась и упала в обмороке. Больше мы её в школе не видели.
К счастью, вместо неё в наш класс пришел Идрис Карабаевич.  Огромного роста, властный и решительный, к тому же занявший пост директора школы. Русским он владел не в совершенстве. Внешность? Крупное, изрытое оспинами лицо давало нам повод подобрать прозвище не из ласковых. Но мы не успели этого сразу придумать, а после первого же события так его зауважали, что звали просто - Идрис. Он немедля погнал грозного Ивана за переднюю парту и потребовал работать. Иван грубо возроптал. «Вон из класса!»,- взорвался Идрис Карабаевич.  «Сам ты выйды...»,-  Иван Грозный двумя руками вцепился в парту. Мы замерли: как детскую игрушку Идрис Карабаевич поднял Грозного вместе с партой, пнул двустворчатую дверь и вышвырнул всю живую композицию в коридор. Раз и навсегда.
Однако в школе ещё оставались  такие, что могли безропотно покоряться только силе, а не морали и разуму. По мудрому образумить их было некому. На фронт отправлялись учителя все старше и старше.  Школам их катастрофически не хватало. Но сколько их было в пятидесяти двух казалонских точках занято на физических и иных не подходящих работах. Образованных, умных, влюблённых в свою профессию учителей и учёных, вдумчивых и тонких воспитателей – этого пока мы, историки, ещё не подсчитали. Да, кажется мне, и не очень спешим  подсчитывать.
Где-то среди них, на какой-то из точек горестно коротал свою десятилетнюю ссылку улыбнувшийся было каждому встречному школьнику профессор  Крюгер. Говорили, что по «тому делу»  в тюрьме его почему-то не оставили, но и на  работу не принимали. Как-то приняли в бухгалтерию районного собеса, но вскоре и оттуда уволили. Он обносился, в осенние холода его видели в одних кальсонах.
Шел предпоследний год войны. С фронта, ещё до её окончания начали возвращаться  тяжело раненные престарелые солдаты. Некоторым их них разрешали привезти с собой трофейную одежду. Мой самый старший брат, Александр (душа мягкая, его даже кошки  любили),  увидев страдающего от холода «интеллигентного человека» подарил Отто Оскаровичу брюки.
- «Жив ли  ваш брат Александр Николаевич? – первым делом спросил меня Отто Оскарович, когда я пришел к нему в Ленинграде, много лет спустя. Это было уже в 60-х годах. После реабилитации Отто Оскарович возвратился в родной для него Ленинград. И обращаясь к жене, весело вышучивая застенчивые манеры Александра, рассказал.
- «Понимаешь, дорогая,  мы как-то неуклюже с Александром Николаевичем изображали из себя двух хитрецов, которые великолепно понимали, что они делают, но упорно делали вид, что не понимают друг друга.  У нас с ним почти год продолжались такие отношения, когда самой тонкой хитростью оказывались простота и откровенность. Получив на нашей 34-й точке булку чёрного хлеба, Александр Николаевич заходил в мой барак и оставлял её. А чтобы не смущать  меня, неизменно говорил: «У меня здесь в точке ещё кое-какие дела, я вечером за булкой зайду. А если не успею и уеду в Шортанды, Вы можете её съесть. Зачем, чтобы она засыхала до моего приезда. Тем более, что у меня дома, в Шортандах, хлеба в семье достаточно.» Через два дня всё повторялось по тому же сценарию.
Брат мой после возвращения с фронта доставлял с 34-й точки до железнодорожной станции Шортанды фельдъегерскую почту. Его паёк, зарплата и другие источники дохода позволяли делать такие жесты. А я, слушая рассказ    об их более ранней, чем со мною дружбе, до боли в сердце завидовал: сколько же я мог приобрести от общения  с этим эрудитом. Его отправили в ссылку с поста президента Государственной Академии истории материальной культуры (ГАИМК), заведующего кафедрой Ленинградского университета. До этого он работал учёным секретарём Эрмитажа - крупнейшего в мире музея.
Для меня, сельского школьника, сама его голова была величайшим сокровищем: он в совершенстве владел девятью языками. Тремя европейскими, тремя языками северных народов (шведский, норвежский и финский) а также латынью, древнегреческим (язык Аттики) и древнееврейским. С ним советовались в затруднительных случаях по древним языкам ведущие ученые страны, ценили его экспертное мнение именно по древнееврейскому, древнегреческому, латыни. Он был почетным членом шести европейских научных обществ.
И как мне было не жалеть о короткой дружбе, если в ссылке он долго и упорно присматривался, кому передать сокровища своих колоссальных познаний.  При странных обстоятельствах, по дороге в Пятигорск на всесоюзную математическую олимпиаду,  погиб его единственный сын. Дочь, учительница начальных классов, становиться на научную стезю не желала. В силу счастливого для меня случая ему пришлось остановить свой выбор на мне.  Но не суждено было сбыться.  Главное несчастье  жизни  -  драма или даже трагедия научной карьеры. Счастье человека, считал Аристотель, в приложении его преобладающей способности. Вместо этого большинство из нас всю жизнь занимается (по своей, а ещё горше, по чужой воле) чем-то безнадёжно несущественным.
Но прежде чем  начать самую светлую и больную страницу о моей короткой дружбе  ученика с этим большим учителем, позвольте, наконец,  вкратце обрисовать, что это за казалонские точки, откуда они появились, как выглядели. По чести исследователя начинать их историю надлежало  бы с изучения архивных документов. Но для этого нужно время и здоровье. Много времени и ещё больше здоровья. Но за отсутствием того и другого я решил извинить себя тем, что память сердца все ж «сильней рассудка памяти печальной».
Точками в наших краях называли поселения административно ссыльных. У гулаговских поселений имелся только номер. Тот же, что на топографической карте. Общий ориентир пяти с лишним десятков точек неплохо ведомого мне края - это бывшая Акмолинская область, затем Целиноградская, потом опять Акмолинская. Обретшим  государственный суверенитет чиновникам  Казахстана захотелось вернуть Целиноградской области старое казахское  название Ак Молла.  Не трудно  представить неловкость  уважаемого президента Нурсултана Назарбаева, когда ему приходилось, видимо, пояснять высоко чтимым зарубежным гостям, впервые прибывшим в новую столицу свежесуверенной республики, что Ак Молла в переводе  с казахского означает - Белая могила. Топоним - не к банкетному настрою. И тогда область, а теперь это уже столичный округ назвали Астаны. Возвышенно! - Священный Рассвет!
Так вот, этот бело-могильный степной край, где вегетационный период составляет всего 165 суток, средняя зимняя температура января минус  18 градусов,  с сильными ветрами и метелями, советское правительство начало заселять с середины 30-х годов темпами, куда более высокими, чем те, что были достигнуты чиновниками столыпинского Переселенческого управления. А главный парадокс мудрой новой политики состоял в том, что  опустевшие по итогам «сплошной» коллективизации добротные крестьянские села буквально потонули в окружении безымянных казалонских точек, набивавшихся смертниками и десятилетниками.
Гнали их этапами, пешим ходом,  от железнодорожной станции Шортанды (в семидесяти километрах от нынешней Астаны) в глубь степей на поселенческие точки.  С каким из этих этапов пригнали Отто Оскаровича, я ни разу не набрался сил его расспрашивать, хотя несколько  раз после школьных занятий мы вдвоём выходили в те места на прогулку. Места красивые.  Дорога шла вдоль речки Дамса. Справа и слева два океана вечно колышущихся седовласых степных ковылей.  Однако на всём двенадцатикилометровом пути, от железнодорожной станции Шортанды до нашего вольного села Раевка, казалонцев к речной воде не подпускали. Так что первый водопой разрешался только в Раевке. У первого на краю села  колодца, что у нашего дома.
То был  колодец, вырытый моим отцом ещё в первый год по прибытию из Донской области по столыпинскому переселению. Вырытый на возвышенной части, источник был очень глубок. На стенках его сруба за зиму намерзал толстый слой льда.  Даже в самое жаркое время лета вода оставалась холодной. У колодца палисадник с овощными растениями.  Нечаянного полива этой ледяной водой не выдерживали ни капута, ни редиска - растения погибали. Потому  поливом мы занимались  только  вечером, после того как вода за день степливалась в деревянных кадушках.
Подогнанные конвоем этапники,  после пыльной и знойной дороги по команде останавливались у нашего колодца. Так же, по команде,  с трудом соблюдая очередь, начинали жадно пить нашу воду, разливая её из колодезного ведра по  котелкам. Котелки имелись у немногих. Ледяная вода ломила зубы, и они с первого приклада не могли утолить жажду.  Со стоном и  болезненными гримасами делали перерыв, чтобы потом приложиться к котелку по второму заходу. Щадя впечатлительные детские души, мать не разрешала  наблюдать сцены у колодца.
Однажды я услышал сильный шум и, вопреки запрету стал подсматривать через ограду палисадника. Дошла очередь до самого молодого и тщедушного, он плотно прижал котелок дрожащими руками к губам. Не давал  капле воды пролиться мимо рта. Медленно-медленно вливал ледяную влагу в  разгорячённое летним зноем горло. Видно было, что выпил всё. Всё до дна, поистине до последней капли. Потом судорожно прижал котелок к губам ещё плотнее, покачнулся, ноги  подкосились,   упал навзничь.  Положив  безжизненноё тело на плечи,  этапники побрели  к 34-ой точке. Из под рваных дырявых ботинок, словно могильный прах, поднималась серая пыль  скорбной дороги.
Вид этой бессмысленной смерти навсегда отравил мою  жизнь. Верно полагают гуманисты, что публичная казнь – это  наверняка всегда преступление. Так гуманисты оценивали  публичную казнь по приговору суда. Над человеком, совершившим преступление.   Но для оценки массовых публичных казней  над невинными, скажем прямо, - над достойнейшими людьми нации, я, доживши до глубоких седин, всё ещё не могу подобрать исчерпывающего определения. Вот почему я ни разу не смог найти в себе сил, чтобы расспросить Отто Оскаровича, с каким именно из таких этапов его прогнали мимо нашего колодца: ведь его рана была с моею несравнима.
После того эпизода моя мать заранее тщательно готовилась к встрече очередной партии  измученных голодом и смертельной жаждой  этапников. Дорога от станции Шортанды поднималась на сопки примерно километрах в трёх от Раевки. И как только черная с пыльным шлейфом лента  показывалась из-за сопок, мы начинали выносить из дома и сарая все мыслимые и немыслимые посудины: кружки, банки, горшочки, черепки, всевозможные склянки, наполняли их  из кадушек, чтобы вода хоть немного прогрелись до подхода этапа. Мать тогда пекла хлеб на целую колхозную бригаду, да ещё управляла своим домашним хозяйством. Занятая от зари до зари, она иной раз не успевала подготовиться к подходу этапников. Безумея от жажды, толкая и давя друг друга, они бросались прямо на колодезь.  По христианской традиции после утопленника колодец пришлось бы засыпать.
Иные конвоиры отгоняли этапников от колодца,  избивали их прикладами винтовок. Увещевая ретивых служак, мать иной раз приходила в крайнее  возбуждение.  Трудно забыть одну из сцен. Заключённых не поили ни в вагонах, ни после выгрузки из вагонов. «Станция Шортанды: нет ни хлеба, ни воды». Даже по-летнему день был необычно жаркий. Мы нанесли особенно много всяких мелких ёмкостей, мать выставила даже несколько кувшинов. С некоторых пор  знакомый уже ей начальник конвоя, с похмелья или ещё от иного начальнического куража, вдруг заорал:
- «Зачем ты натаскала столько посудин, дурная старуха? Может среди этих казалонцев половина заразных».
-«Сукын ты сын.  Пьешь из мого колодязя и забув шо мэне звуть Феодосия Романовна» -  негодуя, она замахнулась коромыслом, целя хряпнуть негодяя по загорбку. Этапники перехватили коромысло. С тех пор этот начальник конвоя неизменно называл её по имени и отчеству. Но я полагаю не потому, что перестал быть хамом. Восседающий на коне и подгоняющий плёткой людей более достойных, чем он сам, не может не оставаться хамом. Просто он прикинул, что лучше пользоваться колодцем, который на окраине села, а не тем, вторым, что посредине, прямо на площади села, где всегда может собираться толпа сочувствующих. Хотя я был еще и мал, но чувствовал,  даже словесные стычки матери с конвоирами  могут   закончиться для нее нехорошими последствиями. Она же, видимо, привыкла рисковать всем, поскольку после коллективизации  рисковать было нечем.
Поселки ссыльных пополнялись непрерывно с середины тридцатых годов до конца Великой Отечественной войны и пятилетие после.  Заселенность их росла, несмотря на колоссальную насильственную убыль людей. Гнали этапы "кулаков" из республик Средней Азии и Кавказа, 40-ая точка целиком состояла из забайкальских казаков, затем пошли этапы западных украинцев, привезли поляков, немцев Поволжья. Кубанцам выпала особая честь: их пригнали в числе последних на  34-ую точку, а точке придали статус центра Шортандинского района. И повелели впредь не именовать центр  точкой, а посёлком  Новокубанка. Но в привычках люди  очень постоянны. В числе последних этапировались в наши многопоглащающие края корейцы, чеченцы, ингуши и другие жители Северного Кавказа и Закавказья, из числа ныне именуемых «репрессированных народов».
Землянки и бараки возводились по самой примитивной технологии, частично заимствованной ещё от столыпинских поселенцев. Вырывалась круглая яма диаметром в пять-десять метров, засыпалась половой и соломой, грунтом, заливалась водой. Потом в яму заводили лошадей, водили их по кругу, смешивая немудрёный сей раствор до консистенции, пригодной для выкладывания её в формовочные станки. Сушили саман под солнцем. Только в отличие от столыпинских времен при возведении бараков на точках вместо лошадей в яму загонялись сами поселенцы. И в летний зной и в осеннюю стужу они месили смесь голыми ногами.  Понятия о резиновых сапогах не было.
Из самана и возводились однообразной конструкции, но различные по размерам и назначению  бараки. Бараки для жилья, для скота (в таком качестве барак назывался сараем),  для отправления нужды использовались сараи (скот бессловесен). Официальных архитекторских проектов я не встречал и не могу сказать, кому принадлежит честь этого столь широко распространённого творения. Но именно по распространённости и долгожительству  творение  составило, вне всякого сомнения, целую эпоху советского домостроительства. Толковый «Словарь современного литературного языка», со ссылкой на М. Горького, поясняет, что барак –это «больничное здание, обычно для заразных больных». Судя по событиям в горьковских книгах, таким барак считали в досоветское время. Относительно же его определения в советское время авторы словаря дали почти романтическое толкование: «барак – легкая жилая постройка». Большая Советская Энциклопедия от определения  барака деликатно уклонилась.
И чего было десятилетия не благоденствовать бывшему президенту ГАИМК профессору Отто Крюгеру и тысячам других учёных и прочей интеллигенции, не отдыхать в таких легких жилых постройках. По словам советского писателя Федора Гладкова, он с удовольствием бывал  «в огромном, чисто выбеленном бараке, залитом колючим светом лампочек (где) рядами стояли железные койки». Я  же видел иные бараки. Видел их, если можно так выразиться, в полном историческом развитии. И не один раз беседовал  с долгожителями бараков, как первого, так и последующих поколений. И сам некоторое время живал.
Обустройство любой точки начиналось с возведения вышки-каланчи посередине площади  будущего поселения. С высоты вышки  охранники денно и нощно в бинокль вели наблюдение за работой ссыльных, занятых на строительстве первых бараков и всего того, что в нынешних терминах назвали бы инфрастуктурой поселения. На ночь поселенцев запирали в  бараки по 50-100 человек каждый. Внизу у вышки всегда наготове – оседланный конь. Для преследования беглеца, который бы паче чаяния рискнул пуститься наутёк по степи, пространство которой легко просматривалось на добрый десяток километров. И на всём пространстве ни деревца, ни кустика – сплошь седой ковыль.
Представляете, какая огромная экономия на содержании охраны. Это не то, что в городской или иной плотно заселённой местности, где на каждую бригаду зэков пришлось бы выделять отдельный конвой. Утром, после развода работоспособных по объектам, а таковыми считались все, кроме умерших в течение ночи, дневальный выносил покойников (благо, тяжёлые не встречались), грузил на телегу  и отвозил на кладбище. «Очень квёлыми были, - рассказывал мне муж моей сестры Марии, Семён Гуляев, - ссыльные из республик Средней Азии, особенно туркмены. Бывало осенью ещё только первые морозы, а они уже по утрам на работу не выходят. Начнёшь  иного будить, а он, оказывается, с вечера как уснул, так во сне и умер, без стона и оха». 
После создания инфраструктуры первой, так сказать, очереди началось возведение «жилых» бараков для семейных ссыльных. В принципе, я бы их назвал длинными, метров пятнадцати-двадцати, приземистыми саманными землянками. С двухскатной глинобитной крышей, с небольшими подслеповатыми окнами, часто без форточёк. «Для ча тёплый дух выпущать»,- объяснил мне старик - забайкалец, из числа бывших таёжных охотников. Вот такая, извините за выражение, колбасина расчленялась внутри  на три-четыре секции, каждая из которых была рассчитана на две семьи.
На каждую семью полагалась только одна комната, независимо от людности семьи. Бездетные супруги – повезло, многодетные – это их проблемы. Комнаты без потолков, таковыми служили сами перекрытия крыши. Это создавало и определённые удобства: в  центральную деревянную балку вбивались гвозди – и гардероб  для шапок и фуфаек готов.  В каждой комнате одно окно и одна кирпичной кладки печка. Отопление в основном кизячное. Кизяк – это высушенный в виде кирпичей скотский навоз с примесью соломы. Или собранные в степи высохшие под солнцем коровьи навозные ляпы. Лев Толстой в романтическом рассказе  «Казаки» находил запах кизячного дыма «душистым», а мне он почему-то запомнился вонючим.   
- Прошу вас, дорогой Василий Николаевич, заходите. Вот это и есть мой Pаlаzzо.  Отто Оскарович живо поднялся с грубо сколоченной табуретки и с неповторимой доброжелательностью  пожал мне руку. Это был мой первый  к нему визит, в его барак, на 33-ей точке.  Шёл конец августа 1947 года. В тот день только предстояло начать первый урок древних языков, потому я и не уловил всего смысла его весёлого, но горького юмора. Palazzo – это название дворца или особняка, в особенности применительно к изысканной, аристократически изящной итальянской архитектуре.
Осматривая  его стандартную барачную комнатушку, я увидел только то, что и ожидал.  Обеденный стол, он же и письменный. На столе несколько ученических тетрадей (писчая бумага иного вида в те времена  - большая редкость). Разумеется,  из-под потолка не «лился колючий свет электрической лампочки».  Электричества там и десять лет спустя ещё не было. Заменяла его небольшая керосиновая лампа  со скромненьким семилинейным фитилём. Хотя кое-кто из деревенских «крутых» той эпохи уже пользовался керосиновыми лампами с десяти и даже двадцати линейными фитилями.
Но небольшая библиотечка уже набралась. Несколько десятков книг. Откуда у него, ссыльного, такие сокровища? - недоумевал я, рассматривая академические издания.  «Золотая Орда» Б.Д. Грекова  и А.Ю. Якубовского, вышедшая первоначально именно под таким названием в 1937 году.  Капитальное издание  1939 года «Киевская Русь» Б.Д. Грекова. Удивила дарственная надпись  автора труда, Бориса Дмитриевича Грекова. До того дня я знал об Отто Оскаровиче только то, что он - профессор из Ленинграда - и не более того. Но дарственная надпись от академика, директора ряда институтов Академии Наук СССР (в их числе Институт славяноведения, Институт истории), сам характер надписи говорили о былом месте Крюгера в академических кругах Ленинграда и Москвы,  его  месте в науке. Позднее, когда Отто Оскарович любезно предоставил мне возможность читать письма Грекова,  депутата Верховных Советов РСФСР и СССР, письма на 33-ю точку, я понял, какому большому политическому риску Борис Дмитриевич  подвергал себя, вступив в переписку со ссыльным.
В конце шестидесятых годов в научном эссе «Аз и Я»   знаменитого казахского поэта и тюрколога Олжаса Сулейменова  я познакомился с его ядовитой  критикой  в адрес Б.Д. Грекова и академика – литературоведа Д.С. Лихачёва по поводу  традиционной трактовки   ими главной идеи «Слова о полку Игореве». Секретарь Союза писателей Казахстана  Николай Фёдорович Корсунов предложил мне тогда написать разносную статью в адрес Сулейменова.  В ЦК Компартии Казахстана готовилась  идеологическая инквизиция Сулейменова по обвинению в национализме. Поэтому публикация большой по объёму статьи была предварительно Корсуновым согласована с редакцией главного идеологического органа ЦК Компартии Казахстана «Казахстанская правда». Я отказался писать разносную статью в адрес Сулейменова, найдя его критику в адрес наших учёных аргументированной. Осуждающее  «безыдейную» позицию  Олжаса Сулейменова Постановление ЦК Компартии Казахстана состоялось. Через несколько лет его   "отменили".  К беспринципной чиновничьей акции против любимого мною поэта я, к счастью, оказался непричастен.
Но до сих пор не могу согласиться с тем тоном, с каким большой гуманист и прекрасный поэт Сулейменов  анализировал позиции учёных. Тональность критики и её подтекстовый задиристый  накал ставили под сомнение  нравственные качества двух больших учёных. Так вот, известная мне переписка  Б.Д. Грекова, притом открытая,  я бы подчеркнул, дерзко мужественная, переписка со ссыльным, отправленным на десять лет, а затем «на вечно»  в Казалонию - это нравственный, настоящий подвиг. А ошибки в науке – кто от них застрахован. И великие люди ошибаются, а некоторые из них так часто, что иногда появляется искушение считать их маленькими.
Не побоялся поддерживать дружеские и научные связи  со ссыльным учёным и выдающийся советский востоковед, основатель советской школы специалистов по истории Древнего Востока  академик Василий Васильевич Струве. «Советская историческая энциклопедия», к счастью, отметила те качества Струве, которыми неизменно восхищался Отто Оскарович. Струве обладал широкой и глубокой эрудицией, прекрасным знанием ряда древних и современных языков, ему были доступны в оригинале письменные источники большинства древних народов бассейна восточного Средиземноморья. Его работы по истории древних и многих эллинистических государств  отличались скрупулёзным освещением конкретики событий, глубиною наблюдений над повседневностью бытия  народов, широтою обобщения событий, проницательным  выявлением логики движения исторического процесса. Мне, к счастью, довелось учиться на его обобщающем труде «История Древнего Востока» (изд. 1941 г.), поскольку в барачную библиотеку Отто Оскаровича свой фолиант прислал сам автор с дарственной надписью.
Потом вышли по древним цивилизациям учебники других авторов, но фундаментальный труд В.В. Струве  оставался, по мнению моего учителя, непревзойдённым образцом исследовательской эрудиции. По крайней мере, именно это впечатление высказал Отто Оскарович, когда он получил письмо от Николая Александровича Машкина и его, Машкина, учебник для исторических факультетов  университетов и пединститутов «История Древнего Рима». Может быть, Отто Оскаровичу, как крупному эрудиту  показалось, что авторы нового поколения учебников иногда наверстывали длиною то, чего не могли допахать в глубину. Не мне судить – я не знаток древностей. Профессор, доктор Н.А. Машкин – крупный специалист по истории античности заведовал кафедрой истории древнего мира исторического факультета МГУ, а с 1948 года - сектором древней истории Института истории Академии Наук СССР. Его основной труд  «Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность» переведён на ряд европейских языков, в том числе и на итальянский. Умер в расцвете творческой деятельности, 50-ти лет.
Чаще всех  присылал письма профессор Соломон Яковлевич Лурье. Проштудировав в барачной библиотеке его труд  «История Греции»,   потом учебники других авторов, я как-то не задумывался, но чувствовал, что более всего мне близка Греция  именно Лурье.  Я и позднее любил заглядывать в книгу Лурье,  не по учебной надобности. Память вызывала  впечатления, за ними сюжеты и рука тянулась именно к этой   книге с великолепными иллюстрациями. Много лет спустя  (1967 г.), по дороге из БАНи (так в шутку называл Отто Оскарович Библиотеку Академии Наук в Ленинграде), я высказал своё впечатление об этой книге.
– Василий Николаевич, ведь ту книгу писал доктор не только исторических, но и филологических наук. Вы не обратили внимания: он был профессором Самарского, Ленинградского и Львовского университетов. С блеском писал работы по древнегреческой истории, литературе, языкознанию, эпиграфике, фольклору, философии и даже математике.
А мне подумалось вот ещё что. Может быть именно занятия древностью, наложили на добрую от природы душу Соломона Яковлевича Лурье то благородство, что не позволяло ему предлагать читателю научные страницы скучными. Он уважал читателя, потому и оживлял каждую страницу своего труда теплом сердца, наполнял  чувствами наблюдательного художника и тонкого эстета. Такой человек не мог не переписываться со своим ссыльным коллегой даже под  Дамокловым мечом репрессий.
Я назвал имена немногих крупнейших ученых, которые переписывались  со ссыльным.  А писали они не только из благородного чувства дружбы, но и потому, что движение науки невозможно без обмена мнениями, взаимной помощи и поддержки.  Изгнать полностью из науки рождение  научных мнений и идей предержащие  власти, к счастью, оказались не в состоянии ни тотальной высылкой учёных за рубеж целым «философским пароходом» (по прямому указанию Ленина), ни отправкой их этапами в казахстанские степи, сибирские лесоповалы, в колымские рудники и инженерно-конструкторские «шарашки».
Учёные того поколения, видимо, особенно остро чувствовали, как скоротечна в науке исследовательская пора - горение жаркой свечи. Поэтому трудились не просто увлеченно, самозабвенно. Нет, они работали с жертвенной неистовостью, задыхаясь от нехватки времени, безжалостно подгоняли других. Отто Оскарович   вспоминал, как однажды его, молодого в то время учёного, встретил в коридоре Академии, на бегу, Николай Яковлевич Марр и попросил помочь как можно быстрее изучить  один из древних языков восточного Средиземноморья.
-Я согласился. Тогда он достал из кармана записную книжку, долго-долго рылся и вдруг назначает мне встречу у него, Марра, на квартире, через три месяца, в три часа ночи. Я подумал, что он надо мною подшучивает. Но лицо  Николая Яковлевича было совершенно серьёзно. Ровно через три месяца, ровно в назначенный день и час, минута в минуту, нажимаю кнопку звонка и к моему удивлению мой шеф, в то время он Президент Государственной Академии истории материальной культуры, встречает меня в вполне рабочем состоянии. А за чашкой чая вежливо благодарит за то, что я не забыл к нему придти, но, просит извинения, – просьба отпала:  язык он уже изучил. Обменялись мнениями о деталях проблемы «генетического единства языков», которая его тогда очень занимала.
Беседы с Отто Оскаровичем о системе взглядов  академика Н.Я. Марра по общим вопросам языкознания и о положении, сложившемся в то время в советском языкознании в целом, для меня представляли тогда, осенью 1948 и зимою 1949 года, особый и, надо прямо сказать, жгучий интерес. Суждение Крюгера о Марре, о научной  драме этого ученого с мировым именем я изложу чуть позднее.
У настоящей беды язык короткий: собеседник не   рассказывал мне о своих собственных бедах после  изгнания его из школы 34-ой точки. Я только и узнал  от него, что, доведенный до крайней нищеты, он обратился с письмом в Министерство просвещения. В местные органы поступило указание - «использовать профессора О.О.Крюгера на учительской работе для ведения дисциплин неидеологического профиля». Он начал преподавать математику, физику, астрономию.  Друзья прислали из Ленинграда новейшие издания по новым для него специальностям и методике их преподавания. И как ни пыжился местный математик превзойти Отто  Оскаровича, ему это не удавалось. Не зря говорят, что лучшее в мире образование то, которое получено в борьбе за кусок хлеба. Правда, наш математик-соперник, может быть, ещё и потому проигрывал историку, что   слова перипетии и перепитие он упорно не различал.
Приглядевшись, чем украдкой занимался  в Шортандинском почтовом отделении, вчерашний ответственный секретарь районной газеты, бежавший на станцию Шортанды из соседнего,  Сталинского района, Отто Оскарович предложил мне попроситься на вакантное место учителя русского языка и литературы. Так я и оказался в одной со ссыльным президентом  Шортандинской средней школе. И жили мы с ним на одинаковом расстоянии от школы. Километрах в трёх  от станции Шортанды (в переводе с казахского – Щучье озеро, которого там уже давно не было). Он жил одиноко - в барачной секции 33-й точки, а я с молодой женой, её матерью, братишкой и двумя младшими сестрёнками – тоже в барачной секции 33-й точки. Зимняя ль метель, холодная ли слякоть – все равно дотопывали мы в школу    за пятнадцать минут до звонка. Привыкли.  Профессор привык потому, что его давно отучили от благополучия,  девятнадцатилетний учитель  с благополучием  пока вообще не был знаком.
Дорога в школу и из школы - это то золотое временя досуга, которое профессор ценил за  компанию жадного и благодарного слушателя, а слушатель - за энциклопедически эрудированного и бескорыстного учителя.  Для мало-мальски наблюдательного ума в самих школьных стенах было душновато. Чего стоило выносить напыщенный взгляд нашего директора, преподававшего русскую литературу. Высшей добродетелью той поры считалось не просто постоянно демонстрировать свои верноподданнические чувства. Для руководителя важно было ещё и обнаруживать личные способности политической, а ещё более ценно - идеологической бдительности.   На межрайонную августовскую конференцию учителей (для меня она была первой) просочилась информация, что в одной из сельских школ Шортандинского района  девочки-восьмиклассницы гадали на блюдце. Наш директор тут же попросил слова вне очереди:
- Вот тут сейчас с тревогой говорили о том, что в одной из школ нашего, Шортандинского района, восьмиклассницы занимались спиритуализмом.  Подчеркнув слово  "спиритуализм", Михаил Писаненко сделал выжидающую паузу, а потом с пафосом:
- Спиритуализм – это еще, куда бы ни шло. Но есть сведения, что в некоторых школах Сталинского района девятиклассницы Есенина почитывают. Вот с чем пора разобраться.
Он знал, почему надлежит  бдеть: в десятитомной «Малой Советской Энциклопедии»  чётко и ясно было записано «Есенин Сергей Александрович – кулацкий поэт...». А если идейное единство кем-то воспринималось как коллективная вонь, так это тем хуже  для инакомыслящего.
Встречались в школах  и такие молодые люди, которые старались вносить личную лепту в борьбу за идеологическую чистоту. Пожалуй, это делалось  в порывах  самоутверждения,  юношеского недомыслия. Для многих из нас и сегодня естественно учение без приложения собственной мысли. Тщеславные и честолюбивые ловко используют наше поведение для достижения своих карьеристских целей,  удовлетворения  порочных желаний.  Порок же, как известно, от удовлетворения только возрастает.
Возвратилась  в конце августа 1948 г. из Свердловска с так называемой зональной лысенковской конференции по биологическим наукам наша юная учительница. Там  «маститые» учёные натаскивали школьных учителей «подвергать уничтожающей критике, не оставляя камня на камне» (любимое выражение Сталина) такую буржуазную лженауку, какой была объявлена генетика и, конечно же, беспощадно искоренять всяческие ухищрения сторонников «морганизма-менделизма». Биологи, понятное дело, в электронике не очень, чтобы очень, тем не менее, и им было вменено говорить, что «кибернетика – это продажная девка империализма» (выражение одной из центральных газет того времени). 
От пристального взгляда нашего директора не ускользнула такая деталь. Во время  доклада юной участницы конференции на заседании нашего педагогического совета Отто Оскарович молчал. Бледность на лице выдавала его напряжённое внутреннее состояние.  На переменах продолжались её восторженных рассказы о том, как на лысенковской конференции воздавали «по заслугам, кому надо». Отто Оскарович  в таких случаях незаметно выходил из учительской комнаты в коридор. Иной раз  приглашал и меня: «Пойдём, Василий Николаевич, там, кажется, ваши любимчики расшумелись».
И это не ускользало от глаз нашего директора. Своё наказание он рассчитал тонко. Когда в зимнюю стужу 1949-го от простуды неожиданно наша преподавательница биологии скончалась,  директор именно Отто Оскаровичу поручил произнести надгробную  прощальную речь. Поручение высказал в учительской комнате, при всём коллективе, чтобы не вздумал  отказаться. Как сейчас помню я свое состояние потрясённости. На степном кладбище, на трескучем тридцатиградусном морозе Отто Оскарович обнажил голову. На  огромном лысом черепе проступили капельки пота. Но он говорил об усопшей такие  слова искреннего уважения к безвременно угасшей в ней жизни, которые не мешали ему оставаться в своей речи искренним. Откуда нашему директору было постигнуть ту простую истину, что такт – это рассудок сердца.
Читатель этих заметок  сможет вернее понять ситуацию, если я позволю обратить внимание на два обстоятельства. То было время  фронтального наступления невежества на широкий ряд фундаментальных наук, философию, литературу, театр, кино, искусство. Время тупой расправы над их наиболее талантливыми представителями. Полное невежество деспотической верховной власти в науках вело к полному тупоумию в действиях. А тупицы мелкие искренне копировали  крупных.
Во вторых. На окраине 33-ей точки, в излучине речки Дамсы (мы ласково называли её Донец) лет за десять-пятнадцать ссыльные десятилетники и смертники из числа антилысенковцев, эти самые, проклинаемые пропагандой менделисты-морганисты,  буквально взлелеяли в ветреной степи рукотворный зелёный оазис. За высокими тополями и наклонившимися вдоль поливных каналов вербами, в окаймлении диковинных засухоустойчивых кустарников  взрыхлялись экспериментальные делянки. Колдуя от зари до зари на этих усталых делянках, ссыльные долготерпцы спасали жизнь подлинно научной мысли от шарлатанской инквизиции. Давали ей развиться, окрепнуть и заложили её в программу  исследований всемирно известного Шортандинского института зернового хозяйства.
На вечерних прогулках вокруг этого чудесного оазиса Отто Оскарович не только читал для меня  лекции по древней греческой и римской литературе. Он тихо называл мне фамилии всех тамошних учёных, сосланных  на десять лет, а некоторых на тот же срок, но только после оглашения приговора о расстреле. Часть этих фамилий была внесена мною в список, об обстоятельствах изъятия которого вторым секретарём Шортандинского  райкома я расскажу на другой страничке.
«Коран» утверждает, что чернила учёного и кровь мученика имеют перед небом одинаковую ценность. Шортандинскую опытную станцию создавали учёные и мученики в одних и тех же лицах. Не Брежнев, как это потом   доказывали всему миру бесстыдные сценаристы  фильма-трилогии о «подвигах» второго секретаря ЦК Компартии Казахстана в целинной эпопее.
Там же,  за 33-ей точкой, во время вечерних прогулок вокруг рукотворного оазиса, Отто Оскарович не раз возвращался своей памятью о его работе под началом Николая  Яковлевича Марра, неизменно  отмечая его огромную эрудицию и необыкновенную работоспособность. Академик Российской Академии Наук ещё с 1912 года, Марр пользовался непоколебимым авторитетом у зарубежных филологов, в том числе филологов из сильной французской школы. Когда он впервые опубликовал (1920 г.) свою доктринально марксистскую работу «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в создании средиземноморской культуры», то некоторые, знавшие Марра его зарубежные коллеги, не поверили в его авторство. Ж. Вандриёс так откликнулся на эту публикацию: «Если бы я совсем не знал Марра, то подумал бы, что это шарлатанство, но поскольку он мне известен как крупный учёный, то это  хулиганство». 
Даже в популярной словесной вязи я не позволю себе самонадеянно излагать детали проблемы, в которой специалисты усмотрели хулиганство выдающегося востоковеда и лингвиста. Современный читатель  без труда сам поймёт, если я приведу, извините, немного длинноватую выписку (с купюрами, которые, однако, ни в коей мере не нарушают смысла).
БСЭ, т. 18: «В 1925 г. Марр пытался связать свою  систему взглядов с философскими положениями исторического материализма... Термин «новое учение о языке» был употреблён впервые в 1924 (ранее Марр называл свою теорию яфетической). В школе Марра преобладала тенденция законсервировать его взгляды, в том числе и  явно ошибочные,  «новое учение о языке» претендовало быть единственно марксистским направлением в языкознании. В газете «Правда» была проведена дискуссия (1950 г.), в  которой участвовали как сторонники, так и противники «Нового учения о языке». С несколькими статьями, направленными против этого учения выступил И.В. Сталин».
Как видим, БСЭ выставляет Сталина в качестве противника Марра и его «нового учения о языке».  Но я хорошо помню, как Отто Оскарович в своих беседах со мною не только давал понять, что разработка пресловутого «нового учения о языке» была именно Сталиным навязана Марру. Понуждая Марра заняться созданием сугубо марксистского языкознания, Сталин, отмечал Отто Оскарович, мог использовать для давления на Марра даже то обстоятельство,  что они оба были уроженцами Кавказа (Марр родился в Кутаиси) и, возможно, даже когда-либо встречались «по революционным  делам».
Не надо быть большим аналитиком, чтобы увидеть  примитивный стереотип политического руководства: сначала «спустить партийную установку» создать нечто исключительно марксистское, единственно верное, довести этим дело до кризиса, до краха.  Затем выступить в роли узревшего непорядок мудреца, отыскать виновных и заслуженно покарать презренных «врагов народа», «вредителей». Или, по меньшей мере, недальновидных  аракчеевцев, взявшихся за руководство наукой. «Если бы я не был убеждён в честности тов. Мещанинова,- писал Сталин в «Правду»,- и других деятелей языкознания, я бы сказал, что подобное поведение равносильно вредительству... ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я.Марра, внедрение марксизма в языкознание, - таков по моему путь, на котором можно бы было оздоровить советское языкознание».
Это великодушное обещание властителя не рубить голову Ивана Ивановича Мещанинова, директора ряда академических институтов, академика-секретаря Отделения литературы и языка Академии Наук  СССР, прозвучало для судеб науки слишком поздно («Правда», 20 июня 1950 г).  Я прочитал её, уже  будучи год на Сахалине, и вспоминал, как где-то в марте или начале апреля 1949-го Отто Оскарович показал мне скупую информацию, помещённую в «Литературной газете».
Глухо  сообщалось, что на заседании парткома МГУ студенты и аспиранты «потребовали» от видных профессоров объяснения, почему они, профессора,  не «перестраивают» свои лекции на основе марксистской теории языкознания. В центр атакуемых были выставлены академики В.В. Виноградов,  С.П. Обнорский, член-корреспондент АН СССР С.Г. Бархударов. Судя по тому, что возражать «эрудированным» критикам осмелилась только профессор Галкина-Федорук, было ясно: не «дискуссией» в парткоме МГУ решается судьба  ведущих языковедов  страны. Она уже давно планово предрешена так же, как и печальная участь тех биологов, которые корпели на экспериментальных делянках на окраине 33-ей точки, терпеливо отсчитывая своё первое десятилетие ссылки.
Перечитывал я информацию в «Литературке» и раз и два и три – и ничего не понимал. Огромный сократовский лоб Отто Оскаровича был бледен. Он окаменело молчал: ему ли было сомневаться, что невежество торжествует очередную победу. Принимается тупоумное решение о судьбе тех учёных, которые  профессионально близки, ему, ссыльному учёному. Я же, зелёный учитель без высшего образования, почувствовал полную растерянность – как мне преподавать русский язык без  учебников «Русский язык»,  «Русский язык в национальной школе», без журнала «Русский язык в школе»,  даже без книги «Хрестоматия по истории русского языка». Ведь авторами, редакторами и составителями этих настольных пособий для всех учителей страны были именно С.Г. Бархударов и С.П.Обнорский. А коль скоро они признаны  несостоятельными марксистами, то их книгами отныне нельзя будет пользоваться.
Что же академический институт рекомендует  на сегодня взамен? Письмо с таким вопросом, я направил в адрес директора Института языкознания АН СССР И.И. Мещанинова. Понятно, что в той ситуации самым искусным манёвром считалось благоразумное молчание – мне не ответили.
Осенью 1948 -го, Отто Оскаровича переселили из барака 33-ей точки в барак на станции Шортанды. Я тоже переселился на эту станцию в дом моего брата. И хотя  дом брата, о двух комнатах, считался по тем временам достаточно приличным, я, из жажды как можно большему научиться  у Отто Оскаровича, осторожно пошутил: «А здорово  было б, если б мы жили вместе, скажем, у вас, в вашем новом Palazzo?
Святая, высокая душа! Он, наверное,  и минуты не подумал о чудовищной тесноте:
-Так за чем остановка, Василий Николаевич?
Нищему собираться – только кушаком подпоясаться. Вечером того же дня в новом Palazzo ссыльного президента ГАИМКа решалась невероятной сложности  мизансцена. Попытайтесь всё-таки её представить! В квадратной барачной комнатушке большой обеденно-письменный стол. По одну сторону стола дощатый топчан. Он для сидения  и сна – многофункциональный, если определять его назначение в современных терминах. По другую сторону стола такой же дощатый топчан для меня и моей молодой жены. Его функциональное назначение аналогично. В изголовье каждого из двух топчанов по этажерке с книгами. Для двух табуреток место нашлось только у порога. Но, вы, дорогой мой читатель, наверняка не поверите, что, колдуя над этой мизансценой, мы так  заразительно смеялись, вышучивая наши поиски композиционных решений, как не смеялись ни разу до того. Да, смех – действительно кратчайшее расстояние между двумя людьми, но как могла тогда  понимать эту истину молодая женщина, для меня остаётся загадкой.
В тот же вечер были продолжены уроки древнегреческого и латыни. Мой учитель не был строг в манерах, но пунктуален и не жалел своих сил ни при какой усталости. Как-то, когда мы ещё обитали на 33-ей точке, он не пожалел труда,  тайком принес из Шортандинской школы телескоп Д.Д. Максутова с увеличением до двухсот крат и в течение недели читал мне и моей жене лекции по астрономии. Мы устанавливали телескоп на приземистый глинобитный сарайчик, от которого исходили «душистые запахи свежего кизяка», но через его трубу нам открывалась бездонная голубая вселенная. «Открылась бездна звёзд полна, звездам нет счёта, бездне – дна», - комментировал Отто Оскарович.
Теперь же, когда мы стали жить в общем Palazzo, в его апартаментах установился единый,  радостный, но признаться откровенно, тяжеловатый для меня режим. Каждый вечер мы сидели часов до двенадцати за подготовкой к очередным урокам и проверкой высоких стопок ученических тетрадей. После двенадцати до часу - до двух занимались языками. Потом Отто Оскарович с мягкой улыбкою ни то спрашивал, ни то предлагал: «А не пора ли нам почитать, что – ни будь для души?»   И я как сказкой заслушивался тёплым  рокотанием его густого  баритона. Чтец он был божественный. Чтобы я быстрее осваивал немецкий язык (вы же знаете, как ему нас учили в школе), Отто Оскарович читал мне сказки Оскара Уайльда в немецких переводах,  много из Гёте, больше же всего любил романтические стихи Кёрнера.  Он же приобщил меня к тончайшей лирике Тютчева, Фета, Алексея Константиновича Толстого. Из литературных образов и исторических лиц ему были близки натуры бесстрашные, не гнущиеся под насилием деспотов.
Как-то, то было еще ранней осенью, когда седые ковыльные степи особенно густы и роскошны, на прогулке, вдали от 33-ей точки, я осмелился задать  самый больной вопрос.
-За что же вас, Отто Оскарович, по существу, основателя советской папирологии, профессора, который занял после смерти Марра столь обязывающее  научное кресло Президента ГАИМКа, сослали в наши края на десять лет.
- Скажу Вам откровенно - не знаю, - он пытался улыбнуться, видимо, чтобы не понизить настроение прогулки, но глаза его сделались грустными. Взором он начал следить за черными кругами, которые чертили в небе хищные коршуны. После долгой паузы он свой ответ продолжал, а я не осмеливался перебивать его наводящими вопросами.
- Вначале меня совершенно неожиданно вызвали на заседание парткома и исключили из партии. Собственно,  членом партии я и не был, я был только кандидатом в члены ВКП (б). Формулировка мотива – «за потерю партийной бдительности». Тогда это была распространённая формулировка для исключения из партии учёных. Мне она предъявлялась, поскольку моя вторая жена когда-то состояла в партии левых социалистов – революционеров (сокращённо эсеров).   На работе оставили. Но вскоре ночью арестовали. На первом допросе молодой следователь в деликатной манере предложил мне «побеседовать» (именно «побеседовать») с ним по теме, как я, как учёный, представляю себе  исторический путь, пройденный нашей партией. Предложил закурить, я отказался. Полагая, что арест – это какое-то недоразумение,  что передо мною сама молодая совесть нашей партии, я честно начал излагать ему свои взгляды, с раздумьями и сомнениями. Он довольно долго слушал. Потом закурил, начал ходить по кабинету, а я всё говорил.
- Хватит лгать! С-с-сука!  - Удар сзади был таким неожиданным, что я даже не мог потом вспомнить, чем и как и сколько времени он меня избивал. И вот... я здесь, как видите.
При этих словах Отто Оскарович замолчал. Молчание -  алтарь осторожности. Я больше никогда, даже в самые доверительные минуты, не возвращал его к драматическим сюжетам: он сильно любил свою умную, талантливую жену. Её расстреляли.
Зимою 1949 Отто Оскарович получил письмо от Ирины Оттоновны, своей супруги по первому браку. Она тяжело перенесла немецкую блокаду Ленинграда. Ноги опухли, много других недугов дистрофического происхождения. А в Ленинграде всё ещё было и холодно и голодно. Отто Оскарович предложил ей приехать с сыном от второго брака. Помогал ему окончить школу. А после его отъезда, позволил вселиться в свой Palazzo.
Ирина Оттоновна оказалась человеком изумительным. Юный Отто влюбился в необыкновенно красивую Ирину, когда ходил в её аристократический дом в качестве студента-репетитора. Теперь бывшая аристократка, совершенно неприспособленная к роли хозяйки, искупала недостаток этого качества детской непосредственностью, материнской добротой  и безграничной весёлостью. Из-за печки, где она и моя жена вместе готовили обеды для своих занятых школьными тетрадями мужей, только и слышно было: «Роза Павловна, а вы послушайте вот эту арию, я вам напою её а капёлла. Это из «Кармен». А как вам вот эта,  из «Аиды».  И она, по свидетельству Отто Оскаровича, действительно без погрешностей напевала всё то, что предлагала из своего неистощимого репертуара, и на немецком и французском языках.
Когда же Ирина Оттоновна предлагала отведать какой-нибудь шедевр из её кулинарных новинок, то надо откровенно признать, очень трудно было отказаться,  а ещё труднее – проглотить. С весёлой колыбельной она отправлялась и спать.  За печку, на тех двух табуретках, которые на день отодвигались к двери. Наш внутренний судья – совесть - повелел нам, с Розой Павловной, срочно оставить дорогой Palazzo Крюгеров.  Недели две или три спустя я расстался с Отто Оскаровичем на многие годы, а с Ириной Оттоновной навсегда.
А произошло это после неожиданного позднего вечернего вызова  меня пред ясные очи секретаря по идеологии Шортандинского райкома партии. Я зашел в роскошный кабинет директора местного промкомбината, в котором районное начальство в тепле и уюте решало свои партийные дела с шортандинцами. После вежливого приветствия он, к моему удивлению, пригласил пройти с ним в совершенно не отапливаемый кабинет клуба и начал так же вежливо, я бы сказал, как-то даже вкрадчиво, расспрашивать, кто я, что я и верно ли, что  переселялся из дома родного брата в барак к ссыльному Крюгеру.
Я подтвердил также, что осенью предыдущего года  действительно составил список, в который включил местных интеллигентов, в том числе и несколько ссыльных учёных  из Шортандинской сельхозопытной станции. Подтвердил ещё,   что несколько лекций в клубе промкомбината мы уже прочитали. Отто Оскарович читал лекцию по астрономии. Глядя на секретаря, я не мог тогда уразуметь, почему он при этих словах сдвинул шапку - в клубе было очень морозно. Как сейчас вижу,  его красивая круглая голова, лысоватая, волоски на ней рыжие, редкие, а  на голове выступают дымящиеся капельки пота.
-«И у вас есть такой список! - спросил он.
– Есть.
– И вы можете сейчас принести его?
– Конечно, могу».
Минут через десять – пятнадцать я прибежал со списком. Секретарь сидел за столом все в той же позе. С обнажённой головой. Ему всё еще не было холодно. Внимательно прочитал мой список лекторов, потом также внимательно тематику запланированных лекций,  деликатно простился, пожелал успехов в учительской работе. Но обратил моё внимание, что для пропаганды знаний среди населения официально существует общество «Знание».
Через неделю мне поручили читать призывникам просветительские лекции. Сам я, по заключению медицины, от службы в армии был освобождён. Поэтому с удовольствием три дня кряду  читал одногодкам лекции. После последней лекции майор подошел  и сказал: «Эшелон отправляется через час, ваш дом здесь рядом, надеюсь, Василий Николаевич, к отправке вы успеете собраться». Оторопевшая жена не могла поверить, на слёзы времени не оставалось, мы почти бежали к эшелону вагонов-теплушек. Я не опоздал. Поверьте, мне  и сейчас иногда хочется попасть в архив, узнать фамилию того секретаря райкома, чтобы, назвав по имени, благодарить за остроумный и человечный выход из ситуации. Опытный идеолог, он сообразил, что осторожность не может быть излишней и для меня и для него.
Многочисленные мои письма к  Отто Оскаровичу с Сахалина остались без ответа. Вначале я огорчался, потом недоумевал,  успокоиться не мог даже  после того, как догадался, что в эпистолярную связь вклинились ребята, любопытные по долгу  ревностной службы. Однако я не сомневался, что как  бы долго  не пришлось служить,  все равно встречусь со своим учителем, и занятия продолжатся.
Говорят, надейся на лучшее, но приготовься к худшему. Моя же надежда строилась на худшем. Худшее состоялось ещё до моего отъезда на Сахалин. Где-то, примерно, в середине морозного марта 1949 года, ранним утром, Отто Оскарович возвратился с утренней прогулки позднее обычного. Лицо и огромный лоб были бледны. Он с трудом скрывал свое возбуждение. Я прежде удивлялся его душевному равновесию, неиссякаемому юмору и жизнелюбию. Срок  десятилетней ссылки закончился ещё в 1948 году, но он спокойно ждал, никто даже не замечал его внутреннего напряжения. Душевное спокойствие в его беде было лучшим облегчением.
- Вы – учитель русского языка, Василий Николаевич. Объясните мне, пожалуйста, какая разница между словами "пожизненно" и "навечно"?
Не содержание, а тон вопроса страшно смутил меня: я почувствовал, что случилась какое-то большое несчастье, и  объяснение моё ему совсем  не нужно. Ему нужна пауза, чтобы успокоить сердце и дыхание. Он не знал, с чего начать сообщение о том, что  потрясло его и всех ссыльных учёных 33-ей и других казалонских точек в то утро.
Более десяти лет они ждали окончания своей беды. Прошли сроки, они готовы были ещё ждать. Но шортандинский комендант по надзору за ссыльными зачитал оскорбительный,  неграмотный по форме,  чудовищный по правовому беспределу Указ Президиума Верховного Совета СССР за подписью Н.М.Шверника. Указ гласил, что  отныне они считаются сосланными навечно. Даже не пожизненно, а именно навечно. Из семантической логики слова вытекало, что не только сами репрессированные, но и их дети становятся вечными поселенцами.
Злые деяния деспотов  долговечны, но сами они, к счастью, не вечны. Возвратившись в 1953 году с Сахалина, я узнал, что мой учитель попал под первую волну «реабилитированных» и возвратился в любимый  им Ленинград. Разыскал я его на одной из Линий (названия улиц) Васильевского острова Ленинграда. Квартира сверхскромная, как и все квартиры в старинных барских особняках: мало «квадратов», мало удобств, но высоченнейший потолок. Что-то вроде широкого колодца.
С неутолённой жаждой к научной работе, он был счастлив тем, что мог каждый день пешком на три часа приходить в БАНю, пешком возвращаться домой, любоваться  набережными Невы. Более трёх часов в день он уже тогда не мог работать: уставали глаза, роняла перо дрожащая рука.
– До боли в сердце люблю Ленинград»,- сказал он со вздохом, когда мы в первый вечер  возвращались из Библиотеки Академии Наук, подошли к набережной Невы, и нам открылись освещенные заревом заката виды на Зимний дворец, Растровые колонны и Петропавловскую крепость. Я тогда работал около месяца в БАНе. Отто Оскарович готовил  для дипломатического сборника переводы старинных шведских документов, а я - в фондах Астраханской приказной избы (ХУ11 век) собирал документы для диссертации.
Его последняя помощь мне покажется смешной, но она трогательна. На вахте я выкладывал из портфеля недозволенные к вносу в читальный зал печатные издания, а он заметил в портфеле моток толстенного шнура.
–«И кого же вы там собираетесь вешать?». Я объяснил, что читальная комнатушка моя («читальный зал») находится  в самом конце длиннющего лабиринта узких коридоров, заставленных высоченными книжными шкафами.
-Я подолгу блужу, пока иду туда и ещё дольше, когда возвращаюсь. А случись пожар, мне не пробежать между горящих шкафов,  я воспользуюсь окном и вот этой верёвкой.
С того вечера Отто Оскарович  без опоздания приходил к закрытию моего  читального зала и выводил меня из лабиринта. Прошло немного лет, и  мир облетела потрясающая весть: пожар  уничтожил неоценимые книжные и рукописные сокровища Библиотеки Академии Наук СССР (Ленингадского отделения).
- Если вы в следующем году приедете в Ленинград, то  заходите к нам непременно. Случится неожиданно приехать, и нас не будет дома, вы найдете нас в санатории, это недалеко, мы будем под Ленинградом. Лечащий доктор и большой друг Отто Оскаровича Маргарита  Штритер несколько раз повторила приглашение и протянула листочек с адресом.
- Да-да, Василий Николаевич, через год мы будем, пожалуй, под Ленинградом, негромко пошутил Отто Оскарович.  Он как-то по-особому улыбнулся -  я ушёл с тяжёлым сердцем.
В прошлом десятилетии в Россия произошли самые революционные и самые парадоксальные за весь ХХ-ый век перемены. Большевики первого поколения экспроприировали помещиков,  буржуазию, зажиточных крестьян, затем всё крестьянство, весь разнообразный ремесленный люд страны. Лиха беда – начало. Большевики третьего поколения, я их почтительно именую большевиками-внуками Ильича, оказались куда  последовательнее своих дедов. Они экспроприировали и поделили между собою не только гигантские  материальные ценности всего народа, но и его денежные  вклады в сберкассах. На встрече с учёными в актовом зале Московского университета в 1995 г. Президент Ельцин подытожил первый результат. Цитирую по газете «Московский университет»: «Нам удалось в короткий срок создать класс богатых...».
А что выиграла от этого российская наука? Вот два знаковых, хотя и частных, события. Бежавший из Академии Наук за наживой Секретарь Совета Безопасности России Борис Абрамович Березовский купил в Англии остров с дворцом, лугами и дубовыми рощами. А в это время в Ленинграде, на Дворцовой площади, митингующие учёные поднимают обошедший все газеты мира плакат: «Нищий учёный – позор России». Позвольте мне, седовласому современнику ХХ-го века,  тоже подытожить. С октября 17-го российская наука всё время стояла на паперти. То  на коленях молила не казнить невинные души своих апостолов, то с протянутой рукой просит на жизнь.
___________________
Глава опубликована в  “Пiвденний архiв». Збiрник наукових прац. (Iсторичнi науки) Мiнiстерство освiти i науки Украiни. Херсонський державний педагогiчний унiверситет.  Iсторичний факультет.  Головний редактор – д.и.н., проф. В.Н. Дариенко.


 
загрузка...

Комментарии   

 
0 #3 Julieta 31.10.2016 03:17
Sіnce the admin օf this site іs working, no qսestion very shortly it wiⅼl be famous, due to its
feature contents.

Feel free to surf to my weblog :: Rhinestone
Flip-Flopѕ: http://www.thatsmyfresh.com/forum/index.php?action=profile;u=39391
Цитировать
 
 
0 #2 Danelle 07.10.2016 05:44
Hello! I just wanted to ask if you ever have any trouble with hackers?
My last blog (wordpress) was hacked and I ended up losing a few months of hard work due to no back up.
Do you have any methods to protect against hackers?

Here is my blog post ... silver glitter heels (http://Diosbaco.co/index.php/component/k2/itemlist/user/163244: http://Diosbaco.co/index.php/component/k2/itemlist/user/163244)
Цитировать
 
 
0 #1 Sommer 06.09.2016 12:16
Veгy good article. I am experiencing a few of these issuеs as well..


my website Swarovski IPhone 7 Cases: http://www.iccases.com
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить